бушеми

Jean-Luc Godard, Photo by Christian Coigny



3 декабря 1930 года родился Жан-Люк Годар


- Я думаю, что последнее национальное кино прекратило своё существование после 1945 года, когда американцы захватили мир и купили французское кино. Потом они купили и всё европейское. Ведь Америка воюет для того, чтобы продавать свои изображения.

Сегодня уже покончено с национальными кинематографиями. Французские прокатчики куплены, они продают «Звёздные войны» в Ирак. Любимый фильм Саддама Хусейна — «Крёстный отец». И это можно понять. Поэтому он заранее проиграл войну. К тому же, поскольку этот маленький лейтенант плохо себя вёл, большой крёстный отец дал ему нахлобучку. Всё это очевидно.

Итак, национальное кино уничтожено, и о нём хотят забыть. Сейчас, когда так велико стремление к созданию неких сверхобщностей, кино уже не имеет шансов, оно исчезнет, так как связано с самосознанием народа, нации или региона.

Это, конечно, не значит, что все народы имели кино. Италия имела. У курдов никогда его не было, как, впрочем, и в Японии. В Японии были кинематографисты, но не кино. То же и в Швеции, никогда не имевшей кино, а лишь кинематографистов и фильмы.

Было четыре национальных кинематографии — итальянская, немецкая, русская и американская, которая исходила из коммерческих принципов, в то время как другие стремились к искусству. Во Франции было столько кинематографистов, что в конце концов все поверили, будто там есть и кино.

Но в больших национальных кинематографиях, кроме немецкой, всегда были фильмы о войне, и при этом о гражданской войне. Речь шла о моменте, когда нация сражается сама с собой и не знает, чем она является. Это «Рождение нации» в США, это «Потёмкин» в России и это «Рим — открытый город» в Италии.

Читать дальше

бушеми

Борис Гребенщиков, Крейсер «Аврора», 1991 г.



На съёмочной площадке фильма «Два Капитана 2»      Фото - Андрей «Вилли» Усов


Я даже отдалённо не понимаю, что такое ностальгия. Ностальгия, по-моему, это чувство, которое испытывают пожилые люди, вспоминая свою воображаемую молодость, когда им якобы давали девушки. Но им девушки не давали никогда, тут и придумывать нечего.

Борис Гребенщиков, 2019 г.


*     *     *     *     *     *     *     *     *     *


С днём рождения, Маэстро!

бушеми

Sophie von Hellermann - Christa Päffgen, 2003



Ари Паффген: Мама всё время пребывала в движении: в турне, в поездках по всему миру. Да, я не скрываю — она была наркоманкой. Её родной отец, мой дед, считался «опиуманом», из-за него моя мама появилась на свет с двусторонней пневмонией. Наркотики будто перешли к ней по наследству (как и мне от неё). С младых лет она пристрастилась к героину. Когда я стал старше и мы периодически жили вместе, часто бегал к дилерам, чтобы купить дозу и разделить её с матерью.

Рос я кое-как, мама всё время отдавала меня кому-нибудь на попечение, кто-то чужой за мной присматривал… В окружении Нико все знали, что я появился на свет после её короткого романа с французской кинозвездой Аленом Делоном. Они познакомились на съёмках фильма «На ярком солнце», влюбились друг в друга. Делон даже последовал за любимой девушкой в Америку. Говорят, мама была серьёзно влюблена, а вот он… называл её своей «американской закуской», как передавали друзья.

Я могу только представить, как у них там всё развивалось. Что-то путаное мне пыталась рассказать мать — но в общем тоже особо не вдавалась в подробности. Они тогда путешествовали вдвоём по Нью-Йорку, рассекали улицы на красной «Мазерати» Нико, и их постоянно останавливали полицейские за превышение скорости. На ночь глядя они поехали к общей подруге манекенщице Лили Мур (я видел эту женщину всего раз, где-то в 80-е годы, — к тому времени она стала уже совсем конченой наркоманкой).

Мама тогда была такой счастливой и влюблённой! Наверняка сидела в этой красной машине и не сводила глаз со своего потрясающего француза. А он? Просто развлекался, наверное, проводил время с красивой юной девушкой. Сколько у него было женщин — до неё, после неё? Тьма тьмущая… Он крутил баранку и улыбался. Наслаждался моментом. Ещё бы — Франция далеко, он в Америке, полное отсутствие обязательств, свобода, экзотический Нью-Йорк, небоскрёбы, предвкушение любовного приключения... Наверное, ему льстило, что женщина, которую Уорхол называл самой красивой на земле, была тут, рядом с ним, готовая на всё.

Вскоре после той ночи они расстались — вроде как даже поссорились, но точно сказать не могу. Мама до конца своих дней писала Алену письма, которые никогда не отправляла, — это были размышления о жизни, признания, жалобы, рассказы о ней и обо мне. Делон стал для неё наваждением, страстным чувственным воспоминанием, каким-то утраченным счастьем, по которому она втайне от всех тосковала. Рожать она приехала во Францию. Наверное, не случайно — в столь ответственный момент она хотела оказаться хотя бы географически рядом с мужчиной, которого не могла забыть.

Читать дальше

бушеми

Brian Jones & Keith Richards, Photo by Michael Cooper



Ещё один хороший знакомец - Майкл Купер, с ним мы тоже постоянно околачивались. Первоклассный фотограф. Он был способен тусоваться сутками и употреблять мешками. Единственный известный мне фотограф, у которого реально дрожали руки во время съёмки, но всё выходило как надо. “Как это у тебя получилось? У тебя же руки тряслись? Это ж должен был выйти не снимок, а одна размазня”. — “Просто надо знать, когда нажимать”.

Майкл во всех подробностях зафиксировал первые этапы Stones, потому что снимал не переставая. Для Майкла фотография стала образом жизни. Его абсолютно захватывало создание картинки - можно даже сказать, он был в плену у картинки. В чём‑то Майкл был порождением Роберта Фрейзера. У того имелись наклонности гуру, и Майкл привлекал его массой всяких своих черт, но особенно Роберт ценил в нём художника и потому продвигал как мог. Майкл служил нам всем связующим звеном. Он был как клей между разными слоями Лондона: и аристократами, и урлой, и всеми остальными.

Когда принимаешь столько, сколько принимали мы, всегда будешь разговаривать о чём угодно, только не о своей работе. Это значило, что мы с Майклом обычно сидели и трепались об особенностях разной дури. Два торчка, вычисляющие, как бы словить приход покруче без особых последствий для здоровья. Ничего про “офигенную вещь”, которая у меня в работе, или у него в работе, или всё равно у кого. Работа побоку. Я знал, как он вкалывает. Он был маньяк-трудоголик, такой же, как я, но это как бы подразумевалось.

С Майклом была ещё одна фигня — временами на него накатывала глубокая, страшная депрессия. Беспросветная чернуха. Кто бы мог подумать - этот поэт объектива был сделан из совсем хрупкого материала. Майкл потихоньку сползал за пределы, откуда никто не возвращается. Но пока что мы держались бандой. Не в смысле, что ходили на дело и всё такое, а в смысле элитного кружка для своих. Выпендрёжники и возмутители спокойствия - что уж скрывать, - переходившие все границы просто потому, что так было нужно.


Кит Ричардс, «Life»

бушеми

Virna Lisi, Arabella (1967)





Virna Lisi & James Fox




Обед окончен. Кофе со столетним коньяком выпито. Двухдолларовая сигара – «Корона Коронас» – выкурена до половины, и пепел её не отвалился. Наступил мучительный час: куда ехать «дальше», каким сатанинским смычком сыграть на усталых нервах что-нибудь весёленькое?

Роллинг потребовал афишу всех парижских развлечений.

– Хотите танцевать?

– Нет, – ответила Зоя, закрывая мехом половину лица.

– Театр, театр, театр, – читал Роллинг. Всё это было скучно: трехактная разговорная комедия, где актёры от скуки и отвращения даже не гримируются, актрисы в туалетах от знаменитых портных глядят в зрительный зал пустыми глазами.

– Обозрение. Обозрение. Вот: «Олимпия» – сто пятьдесят голых женщин в одних туфельках и чудо техники: деревянный занавес, разбитый на шахматные клетки, в которых при поднятии и опускании стоят совершенно голые женщины. Хотите – поедем?

– Милый друг, они все кривоногие – девчонки с бульваров.

– «Аполло». Здесь мы не были. Двести голых женщин в одних только… Это мы пропустим. «Скала». Опять женщины. Так, так. Кроме того, «Всемирно известные музыкальные клоуны Пим и Джек».

– О них говорят, – сказала Зоя, – поедемте.

Они заняли литерную ложу у сцены. Шло обозрение.

Непрерывно двигающийся молодой человек в отличном фраке и зрелая женщина в красном, в широкополой шляпе и с посохом говорили добродушные колкости правительству, невинные колкости шефу полиции, очаровательно подсмеивались над высоковалютными иностранцами, впрочем, так, чтобы они не уехали сейчас же после этого обозрения совсем из Парижа и не отсоветовали бы своим друзьям и родственникам посетить весёлый Париж.

Поболтав о политике, непрерывно двигающий ногами молодой человек и дама с посохом воскликнули: «Гоп, ля-ля». И на сцену выбежали голые, как в бане, очень белые, напудренные девушки. Они выстроились в живую картину, изображающую наступающую армию. В оркестре мужественно грянули фанфары и сигнальные рожки.

– На молодых людей это должно действовать, – сказал Роллинг.

Зоя ответила:

– Когда женщин так много, то не действует.

Затем занавес опустился и вновь поднялся. Занимая половину сцены, у рампы стоял бутафорский рояль. Застучали деревянные палочки джаз-банда, и появились Пим и Джек. Пим, как полагается, – в невероятном фраке, в жилете по колено, сваливающиеся штаны, аршинные башмаки, которые сейчас же от него убежали (аплодисменты), морда – доброго идиота. Джек – обсыпан мукой, в войлочном колпаке, на заду – летучая мышь.

Сначала они проделывали всё, что нужно, чтобы смеяться до упаду. Джек бил Пима по морде, тот выпускал сзади облако пыли, потом Джек бил Пима по черепу, и у того вскакивал гуттаперчевый волдырь.

Джек сказал: «Послушай, хочешь – я тебе сыграю на этом рояле?» Пим страшно засмеялся, сказал: «Ну, сыграй на этом рояле», – и сел поодаль. Джек изо всей силы ударил по клавишам – у рояля отвалился хвост. Пим опять страшно много смеялся. Джек второй раз ударил по клавишам – у рояля отвалился бок. «Это ничего», – сказал Джек и дал Пиму по морде. Тот покатился через всю сцену, упал (барабан – бумм). Встал: «Это ничего», – выплюнул пригоршню зубов, вынул из кармана метёлку и совок, каким собирают навоз на улицах, почистился. Тогда Джек в третий раз ударил по клавишам, рояль рассыпался весь, под ним оказался обыкновенный концертный рояль. Сдвинув на нос войлочный колпачок, Джек с непостижимым искусством, вдохновенно стал играть «Кампанеллу» Листа.

У Зои Монроз похолодели руки. Обернувшись к Роллингу, она прошептала:

– Это великий артист.

– Это ничего, – сказал Пим, когда Джек кончил играть, – теперь ты послушай, как я сыграю.

Он стал вытаскивать из различных карманов дамские панталоны, старый башмак, клистирную трубку, живого котёнка (аплодисменты), вынул скрипку и, повернувшись к зрительному залу скорбным лицом доброго идиота, заиграл бессмертный этюд Паганини.

Зоя поднялась, перекинула через шею соболий мех, сверкнула бриллиантами.

– Идёмте, мне противно. К сожалению, я когда-то была артисткой.

– Крошка, куда же мы денемся! Половина одиннадцатого.

– Едемте пить.



Алексей Толстой,  «Гиперболоид инженера Гарина»,  1927 г.


*     *     *     *     *     *     *     *     *     *


8 ноября 1936 года в городе Анкона родилась актриса Вирна Лизи

бушеми

Veicolo Spaziale Distrutto Sul Pianeta Dei Dinosauri




Metaluna 4 не отвечает


Мы шагаем по планетам, по которым никогда

Не ступала человека - покорителя нога

Шалом!

НОМ,  Марш Косморазведчиков



Бриджит Лаэ, Клаус Кински, Удо Кир и Томас Милиан в неизвестном фильме Дарио Ардженто!

Космический корабль терпит бедствие на затерянной пустынной планете. Команда астронавтов исследует окрестности и очень скоро понимает, что они здесь не одни. Среди озёр и вулканов под красными небесами шастают гигантские динозавры. Выжить в такой компании будет непросто...

Конечно, вся эта история слишком красива, чтобы быть правдой. Фейковый постер к утерянному фильму Ардженто опубликовал бразильский режиссёр-многостаночник Petter Baiestorf, энтузиаст малобюджетного экзотического трэша, гора, эксплотейшен и прочей специфической веселухи.

Кастинг на главные роли проведён вполне себе грамотно. Про Томаса Милиана не скажу, но вся остальная команда косморазведчиков вопросов не вызывает. Могла Бриджит Лаэ облачиться в тесный скафандр, чтобы при первой оказии выпорхнуть из него и сходить «скупнуться» голышом (при этом за кадром хорошо бы запустить генсбуровскую игривую нетленку «Contact», в ней речь идёт как раз про «комбинезон спасьяль»)? Да запросто! О-ля-ля! Уи, мон шери!

Мог Удо Кир («Спермула», 1976) сыграть засланного казачка, внутри которого растёт саблезубый алиен? Как два пальца! Мог Клаус Кински по быстрому прикинуться судовым врачом и геройски погибнуть на двадцатой минуте (ибо параллельно снимается ещё в двух фильмах)? Яволь, херр режиссёр! Гив ми авансен мой гонорарен унд врубай уже шнеле свой камера. Нихт капитулирен!

А вот с режиссёром случилась промашка. Ну не стыкуется кровавый князь Ардженто с эстетикой итальянского sci-fi, космическими рейнджерами и косяком птеродактилей в чужом небе. Если уж пробовать подобрать постановщика для подобной фильмы, то вот вам пятерка мастеров экрана:

Антонио Маргерити. Титан малобюджетного европейского кино, автор великой фантастической тетралогии 1965-1967 («Во власти смертельного тумана», «Смерть с планеты Айтин» etc.) Легко скользил из жанра в жанр, повлиял на хренову тучу последователей и почитателей. Многократно упомянут Брэдом Питтом в гениальной сцене тарантиновских «Бесславных Ублюдков».

Кёртис Харрингтон. Визионер, оккультист, друг и соратник Кеннета Энгера. По заказу Роджера Кормана перемонтировал и частично переснял «Планету Бурь» Павла Клушанцева, сделав на основе «Бурь» две самостоятельные картины. Если бы Харрингтон взялся за «Veicolo Spaziale Distrutto Sul Pianeta Dei Dinosauri», шедевр Клушанцева попал бы под раздачу и в третий раз.

Луиджи Баццони. Ещё один итальянский жанровый маэстро. Снял очень мало, был славен великолепным кастингом своих фильмов. Тина Омон, Франко Неро, Ида Галли, Клаус Кински, Флоринда Болкан, Джек Пэланс, Вольфганг Прайсс, Николетта Эльми etc. - все они играли в картинах Баццони. Тому, кто помнит инопланетные куски в «Le Orme», ничего дополнительно объяснять не надо.

Клод Мюло. Мятежный француз, ментальный брат-близнец Жана Роллена. Оба стартовали с готических хорроров, оба были отвергнуты продюсерами мейнстрима, оба перешли на съёмки эротики, а затем и порно (в то время во французском adult cinema осел целый легион изгоев и непризнанных талантов), оба изо всех сил ковали славу Бриджит Лаэ. Разница в том, что Жана Роллена признание хоть и посмертно, но догнало, а Мюло так и остался героем для немногих.

Киндзи Фукасаку. Великий император японского эксплотейшен. Юнцы истово чтут Фукасаку за «Королевскую Битву», матёрые эстеты - за семидесятнические фильмы про якудза. Отметился умопомрачительным космическим хоррором «Зелёная Слизь», подведшим жирную черту под тетралогиией Антонио Маргерити.


Доктор Уильям С. Верховцев


*     *     *     *     *     *     *     *     *     *